"Книга даёт возможность человеку подняться над самим собой."
Андре Моруа.

Отрывки из романа Андрея Серба «И грянул бой».

"Пётр упёрся взглядом в карту, поднялся над столом.
- То же мыслю и я. А потому нет у нас времени почивать на лаврах. Не покой и отдых должен получить король Карл на Гетманщине, а жестокий отпор и свою погибель. И начало сему уже положено здесь, у Лесной. Какие бы великие баталии и славные виктории ни поджидали нас впереди, ни одна из них не будет важней и блистательней этой.
Лесная – мать наших грядущих побед, а они – лишь младенцы, рождённые ею…"

...Конь вынесся на невысокий пригорок и, повинуясь уверенной руке седока, замер как вкопанный. Прикрыв глаза от солнца, Диброва окинул взглядом открывшуюся перед ним картину.

Левее, примерно в полуверсте, высились над заснеженной землёй окутанные пороховым дымом шведские укрепления. Прямо перед их палисадами кипела ожесточенная рукопашная схватка русской и шведской пехоты. К месту боя из-за укреплений и с опушки занятого русскими леса двигались всё новые колоны. Напротив полковника , в каких-нибудь трёхстах - четырехстах шагах, стояли восемь шведских орудий. За ними, прикрывая укрепления от возможного казачьего удара с фланга, растянулись несколько длинных рядов королевских кирасир.

Диброва усмехнулся: задуманный царем и Голотой маневр казачьей конницы удался на славу. Шведы не могли даже предположить, что такое количество всадников сможет преодолеть ночью непроходимые болотные хляби и скрытно, минуя кирасирские дозоры и засады, выйти во фланг их укреплениям. Да что там шведы, если в этом сомневался бригадир Фастман, под началом которого находилась часть казаков Дибровы и, которому вначале было предложено совершить сводным казачье-драгунским отрядом обходной маневр. Поэтому сейчас Фастман со своими драгунами совершал марш к Пропойску, чтобы не допустить переправы корпуса Левентгаупта через реку Сож, а полк Дибровы в полном составе, совершив, по представлениям иноземцев, невозможное, сосредоточивался для атаки.

Порыв ветра швырнул под распахнутый жупан Дибровы пригоршню сухого снега, но полковник даже не ощутил этого. Окружённый сотниками, он внимательно следил, как из-за деревьев выезжали отставшие казаки и, торопя коней, занимали места в рядах своих сотен. И вот три казачьи лавы охватили широким полукругом стоявшие против них шведскую артиллерию и кавалерию. Тревожная, гнетущая тишина окружила пригорок и занятую казаками часть поляны.

- Пора, други, - сказал Диброва сотникам, и те, вытянув коней нагайками, умчались с пригорка, оставив на нём лишь двух полковничьих джур.

Подскакав к лавам, сотники замерли в десятке шагов от передней, по обе стороны от них вынеслись полусотники и куренные атаманы. Лица изготовившихся к атаке казаков повернулись к Диброве. Три тысячи пар глаз выжидающе уставились на полковника.

Тот приподнялся в седле, подчёркнуто неторопливо снял с плеч дорогой жупан и не глядя отшвырнул его. Тотчас тысячи простых домотканых свит , разноцветных жупанов и кунтушей полетели в снег и под копыта лошадей. Зачем они казаку в жарком бою? Стеснять размах плеча при рыбке? Ловит чужие пули да разлетаться в клочья под ударами вражеских клинков? А потому пускай лучше ждут своих хозяев на земле. Выпадет судьба уцелеть в сражении – красоваться снова наряду на его плечах. А коли суждено уснуть навеки под могильным курганом, отдадут други -побратимы отцовский кунтуш казачьему сыну, дабы помнил своего батьку-героя, сложившего голову за неньку – Украйну. Ну а ежели нет у него сына, пропьют жупан верные други- товарищи за упокой души славного степного лыцаря, раньше их покинувшего землю.

В обыкновенной полотняной сорочке с вышитыми по вороту черными и красными крестиками, с наполовину открытой, подставленной ветру грудью, в лихо заломленной на затылок смушковой шапке Диброва не спеша спустился с пригорка. Медленно двинулся вдоль настороженно встречающих и провожающих его глазами казачьих рядов. Остановил коня напротив шведских пушек.

Бывший сотник не первый раз участвовал в бою и понимал: не страшна казакам тысяча королевских кирасир , что восседали за пушками на крупных одномастных конях, - быть им поднятыми вскоре на казачьи пики. Не пугали его и те несколько колонн шведской пехоты, которая, изменив первоначальное направление , спешила теперь не к месту рукопашного боя у Полисадов, а на помощь своей кавалерии,- валяться и ей, изрубленной, под копытами казачьих коней.

Угроза заключалась именно в пушках: картечь, выпущенная в упор, сметёт перед орудиями все живое. И дрогни, смешайся в этот миг казаки, шведская пехота остановит атакующих своими залпами и штыками, повернёт их назад. А кирасиры, только и ждущие этого момента, бросятся преследовать и рубить отступающих.

Понимая, что в сегодняшнем бою происходит его полковничье крещение, что на этой поляне ему суждено покрыть своё имя славой или навсегда расстаться с перначом*, Диброва действовал согласно старой казачьей заповеди: пан или пропал. Именно поэтому он решил лично возглавить атаку на шведские батареи. Оттого впервые за несколько последних лет оставил он в шатре свою неразлучную тонкую кольчугу, уже не раз спасавшую его от чужого клинка.

Диброва окинул взглядом готовые к бою чужие орудия, замершую возле них прислугу, фейерверкеров с тлеющими фитилями в руках, королевского офицера-артиллериста с поднятой над головой шпагой. Они не спешили – ни шведский капитан, ни казачий полковник, - одинаково понимая, что на разделявшем их расстоянии возможно провести лишь один залп.

Поэтому исход боя будет решён не тем, сколько атакующих вырвет из сёдел огненный шквал картечи, а отвагой и самопожертвованием, храбростью и презрением к смерти, всем тем, что, вместе взятое, именуется воинским духом и не поддаётся исчислению на штыки, сабли и мушкеты.

Натянув поводья, Диброва заставил коня заплясать на месте, вырвал из ножен саблю, повернул к лавам вмиг побледневшее лицо.
- За ридну Украйну! За казацьку волю! Слава!
- Слава!- загремело вокруг.

От этого могучего тысячеголосого крика взметнулись с земли и заплясали в хороводе снежинки. Со свистом вылетели из ножен казачьи клинки, легли меж конских ушей направленные вперёд пики. Срываясь с места, ударили копытами в гулкую мерзлую землю кони, взвихрили позади себя снежную пыль.
- Слава!- снова раскатисто и протяжно пронеслось над скачущими казачьими лавами.

Диброва не упустил момента, когда шведский офицер взмахнул шпагой и фейерверкеры поднесли к орудиям зажжённые фитили. В тот же миг полковник заставил коня присесть на задние ноги, припал к его шее, втянул голову в плечи. Тотчас впереди словно грянул гром, пронзительно завизжала картечь. Прежде чем скакун вздрогнул телом и начал падать, Диброва освободил из стремян ноги и успел соскочить на землю. Присев от резкой боли, он быстро выпрямился и посмотрел по сторонам.

Картечный залп, хлестнувший в середину казачьего строя с расстояния в сотню шагов, побил в нём восемь брешей, разорвав сплошную до этого линию конницу на несколько частей. По этим лишённым управления, полуоглохшим, ещё не пришедшим в себя остаткам атакующих в упор грянули залпы шведских пехотинцев. Стремясь зайти казакам во фланг, стала брать разбег тяжёлая кирасирская конница. Вот он, самый ответственный и решающий миг битвы!
- Коня!- воскликнул Диброва, озираясь вокруг себя.

Оба его джуры лежали на земле рядом со своими бездыханными конями. Услышав голос полковника, один из них зашевелился, приподнял голову, с трудом встал на ноги. Шатаясь сделал несколько шагов, схватил за распущенные поводья проносившуюся мимо без седока лошадь, подвёл её Диброве. Но когда тот попытался сесть в седло, пронзительная боль в левой ноге заставила его заскрипеть зубами.
- Помоги!- прохрипел полковник джуре.

Казак отпустил поводья, встал перед Дибровой на четвереньки. Полковник поставил ему на спину здоровую ногу, с трудом вскарабкался в седло.
- Спасибо, друже,- поблагодарил он.

Но джура не слышал. Вытянувшись во весь рост, он неподвижно лежал у копыт коня. Его рубаха была красной от крови. Верный джура даже перед лицом смерти исполнил свой долг.

Осмотревшись с коня, Диброва облегчённо вздохнул. Вырубив до единого человека орудийную прислугу и оставив смолкнувшие батареи позади, вал его конницы неудержимо катился на ощетинившееся штыками каре шведской пехоты. Казаки фланговых сотен прямо с седел метали в кирасир длинные пики и выхватывали сабли. Совсем не растерянные и беспомощные остатки расстрелянного в упор полка были перед Дибровой, а прежние три сплошные, хотя заметно поредевшие, но повинующиеся единой воле и замыслу казачьи лавы.
- Слава!- прошептал пересохшими от волнения губами полковник, бросая коня с места в карьер…

Сбитый с ног лошадиной грудью, с разрубленным плечом лежал на орудийном лафете шведский капитан. Не в состоянии даже пошевелить головой, он поневоле был вынужден смотреть перед собой туда, где, взяв в рукопашном бою шведские укрепления, шли вперёд русские гвардейские батальоны…

Где, разрядив на скаку в каре мушкеты и пистолеты, казачьи сотни уже врезались в смешавшиеся ряды королевских пехотинцев…

Где, не выдержав яростной сабельной рубки с казаками, торопливо поворачивали коней назад кирасиры.

Не в силах видеть этой картины, капитан закрыл глаза. Неумолкающий, леденящий кровь страшный крик стоял у него в ушах:
- Слава!..